Зеэв Гейзель — математик, общественный и политический деятель Израиля, бард

Меня лично материалистический (не только марксистский) взгляд на мир ну никак не удовлетворял. Внутренний голос говорил: что-то ту не так. Но в то время я ничего противопоставить этому не мог.
В самом начале 80-х Гриша Фарбер, который учился в МИИТе на курс раньше меня и получил разрешение уехать в Израиль, дал мне почитать пару книжек на русском языке «об этом», а также позвал меня на урок Раши, тфилин одел… В общим, «охмурял». Книги мне понравились, но я как-то понял, что нужен иврит, иначего будешь всегда читать на русском, но не «это», а «об этом». Пошел к Марику Драчинскому, который тоже учился со мной в МИИТе, и про которого я знал, что он — подпольный преподаватель иврита (в СССР иврит считался языком «вражеским», как почти все интересное). Стал заниматься в в группе начинающих, а параллельно — разбираться, пробовал что-то соблюдать… Так и началось.

— Как получилось, что вы заинтересовались иудаизмом, как он вошел в вашу жизнь?

Меня лично материалистический (не только марксистский) взгляд на мир ну никак не удовлетворял. Внутренний голос говорил: что-то тут не так. Но в то время я ничего противопоставить этому не мог.
В самом начале 80-х Гриша Фарбер, который учился в МИИТе на курс раньше меня и получил разрешение уехать в Израиль, дал мне почитать пару книжек на русском языке «об этом», а также позвал меня на урок Раши, тфилин одел… В общим, «охмурял». Книги мне понравились, но я как-то понял, что нужен иврит, иначего будешь всегда читать по-русски, но не «это», а «об этом». Пошел к Марику Драчинскому, который тоже учился со мной в МИИТе, и про которого я знал, что он — подпольный преподаватель иврита (в СССР иврит считался языком «вражеским», как почти все интересное). Стал заниматься в в группе начинающих, а параллельно — разбираться, пробовал что-то соблюдать… Так и началось.

— А для вас первичным был интерес именно к традиции, или к Земле Израиля, что именно послужило внутренним стимулом, чисто духовная или идеологическая, сионистская сторона вопроса?

Это были почти параллельные процессы, но как-то пересеклись. Первое. Я всегда чувствовал, что для меня то, что я — еврей, значимо. Что это не только обидное слово, препятствие для поступления в МГУ, опасность напороться на антисемититские провокации и пр., и, с другой стороны, не только списки знаменитостей, — что это нечто большее. Второе. То, что Государство Израиль как еврейское Государство — это мое, потому что еврейское, тоже как-то чувстсвовал — но больше теоретически. Во время войны Судного Дня или убийства израильских спортсменов на Мюнхенской Олимпиаде ощущение было — как будто меня режут, а после Энтеббе (или когда Маккаби стала чемпионом Европы по баскетболу) — как будто это я победил. Но при этом поначалу я не планировал уезжать в Израиль. Наконец, третье — религиозный интерес… Причем именно к мировоззренческим вопросам, а не традиции. Традиционность выглядела мелочно-фольклорной. Немного знакомился и с христианством — и почувствовал, что это какое-то боковое ответвление, пусть и массовое, но никак не мое.
Каким-то образом все это слилось в одно. У меня не было иллюзий, что все евреи — праведники, или что Израиль — это идеальное государство без проблем, или что одев кипу, я сразу все пойму, но как-то все это друг друга дополняло, создавало ощущение Дома — национального, государственного, мировоззренческого. Иврит был тут очень важен.

— Иврит для вас очень важен и в настоящем времени. Вы занимаетесь переводами русской поэзии на иврит. Зачем вы это делаете? Или точнее, как это соотносится с вашим еврейством, в смысле, что вы хотите привнести в ивритоязычный мир, в еврейскую ивритскую культуру?

Все, что я делал и делаю — это из внутренней потребности.
Начал переводить довольно случайно — но потом познакомился с В.Я.Шаинским, и мы сделали вместе диск на иврите «Чебурашка и все-все-все», для которого я перевел 16 песен на музыку Владимира Яковлевича. Меня поразило, насколько песни естественно ложились на иврит. Скажем, мои дети вообще воспринимали их как оригинал, а русский вариант — как переложение папиных песен.
Понимаете, в формировании моего культурного мира, скажем так, литература, и особенно поэзия, играла большую роль. В этом есть нечто почти религиозное — не только что «прекрасное должно быть величаво», но и что «великое должно быть эстетично». Я до сих пор помню, какое немыслимое впечатление произвели на меня стихи Мандельштама, Цветаевой, затем — Бродского. Вообще русская литература очень концентрировалась на оттачивании языка — даже лучшая русская проза построена на фразах, в которых ни слова не поменяешь — начиная с Пушкина, а уж в 20-м веке тон, который задали Чехов, Булгаков, Бабель, Зощенко, Ильф-Петров, Платонов, Олеша…
И при этом была прекрасная переводческая школа. То есть были ТАКИЕ переводы почти всего (и стихов, и прозы), которые создали ТАКУЮ планку… Я навсегда сохранил благодарность этим гениальным переводчикам.
Ну вот, а в Израиле как-то оказалось, что «русские песни» — это все больше хор Красной Армии, на музыку которых чего-то такое положили… И я постоянно думал, как адекватно сказать на иврите то или это — как перевести не только смысл, но и атмосферу, контекст, звучание…
Вот как-то и втянулся.

— Насколько русская литература коррелирует с еврейским (в ивритской его части) восприятием мира?

Я вам не скажу за всю литературу, но русская поэзия более, чем какая-либо другая, повлияла на становление возрожденной ивритской поэзии в 20-м веке. То есть у новоивритской поэзии были два вдохновителя: это «свои», то есть Библейсике тексты, которые очень поэтичны (не только Псалмы или Песнь Песней, которые даже структруно суть поэзия, но и практически вся Библия), а также кое-что средневековое, на них основанное — эту литературу все ивритские поэты знали превосходно и видели в ней базис. Но, кроме того, почти все они не просто владели русским языком — он был для них в каком-то смысле эталоном понятия культуры европейской вообще.
В дальнейшем это было не так, но от Бялика до Альтермана — это период возрожденной ивритской поэзии (когда она была заново сформирована) можно, хотя и с натяжкой, назвать «плодом любви еврейских авторов к русской поэзии».

— Почему вы сосредоточились во многом на Высоцком и Пушкине? Вы нашли своего именно ивритского читателя?

Я не сосредотачивался на Высоцком.
В какой-то момент я начал переводить бардовскую поэзию. А она резко все-таки делится на Высоцкого и остальных. То есть И Окуджава интересен, и Ким, и я их много перевел (у меня около 200 переводов бардовской поэзии), но Высоцкий — это нечто особое. И как поэт (как сказал Бродский, «смерть Высоцкого — невосполнимая потеря для русского языка»), и по степени востребованности. Скажем, в кибуце Манара ( это на на северной границе) «Он не вернулся из боя» (на иврите) выбрали как песню для Дня памяти павших. Да и не только в переводе — многие израильтяне, совсем не знающие русского языка (например, моя супруга), готовы часами слушать Высоцкого примерно также, как мы в советские времена слушали Битлз, например. То есть его культурный посыл — над\языковый, несмотря на его мастерское владение именно русским языком, необыкновенные рифмы…
Кстати, и с другими авторами бывает нестандартно. После одного из концертов подошла ко мне женщина средних лет, представилась и говорит: » Я профессор истории литературы в университете, про Высоцкого знаю, и про Окуджаву, и про Галича, а вот песни Кима слышу в первый раз, и это звучит так по-израильски!» А исполнял я тогда, помню, 4 перевода Кима: «Губы окаянные», «Ходят кони», «Черное море» и «Рыцарь-одиночка». То есть и в Киме есть не только язык, но и нечто более универсальное, причем ну очень подходящее сюда.
Были случаи, когда меня просили «именно Высоцкого». В кибуце Мизра сделали трехдневный семинар, чтобы разобраться полвека спустя, кто же был … Сталин. И в качестве культурной программы почему-то пригласили меня, но чтобы именно с песнями Высоцкого. Я пытался объяснить, что эпохи разные, но потом подумал: в чем-то они правы… И сделал программу «Не только Высоцкий». Было очень интересно, как Высоцкий стал для них той культурной призмой, через которую они смотрели на целую эпоху, причем не на его эпоху… Было много вопросов, один из которых я запомнил: «Почему Высоцкого не арестовали?»
Очень лично воспринимаются здесь (судя по реакции) и «Охота на волков», и «Здесь лапы у елей…», и «Что за дом притих», и (повторюсь) «Он не вернулся из боя», и «Баллада о борьбе», и «Мангусты» (один сотрудник компьютерной фирмы, где я работал, повесил перевод у себя над столом), и даже «В королевстве, где все тихо и складно…»
Теперь Пушкин.
Я перевел «Евгения Онегина». Существует перевод Шленского (есть, впрочем, еще два), который… как бы сказать… очень грамотный, но мне лично представляется прекрасно выполненным уроком. То есть мурлыкать про себя его перевод, как «Мой дядя самых честных правил», не получается — хотя и рифмы, и размер налицо. Мне было важно перевести именно «легко», чтобы текст читался нараспев без того, чтобы читатель «заглядывал встарь в академический словарь». А чтобы было еще легче — я сопроводил перевод комментариями, около 600 получилось.
Поначалу я несколько напрягался — как будет воспринято? Это же не бардовская песня, без гитары надо… Первые 12 строф послал Ривке Мирьям (это, думаю, лучшая поэтесса сегодня в Израиле), Менахему Бену (такой литературный гуру газеты «Маарив», редактор многих поэтических антологий), многим показывал. Ривка Мирьям прислала мне восторженный ответ типа «вперед!», Менахем Бен, не спросив меня, написал в «Маариве» статью о том, как он «получил жемчужину по почте»…Это меня подбодрило весьма.
А сейчас я занимаюсь переводами поэтов Серебряного века.

— Кого вы хотите взять из серебряного века и почему?

«Взять» — странный глагол.
Я перевел много Мандельштама. Пока что «Грифельную оду» не трогал.
Кроме того — есть переводы Ахматовой, Блока, Пастернака, Цветаевой, Анненского, Есенина, Волошина, Северянина, Бальмонта, Эренбурга…
Очень хотел бы Клюева перевести — но не уверен, что это можно сделать так, чтобы не звучало фольклорно. Вообще это ужасно, что Клюев как-то оказался забыт, «затерт» в тени Мандельштама и Есенина, но это другой разговор.
Ну конечно — Гумилев, Хлебников, Ходасевич, Бунин, Багрицкий, А. Белый, Кузмин… Я вообще подбираю по стихам, а не по авторам. Зачастую у стихотворения и его автора — разные судьбы, разная известность, все разное…
Думаю, антология должна включать примерно 200 переводов.

— Что для вас лично означают эти переводы. Вы хотите донести в родное, «ивритское», что-то важное для вас «русское»?

Я люблю поэзию. Ивритская поэзия еще не сформировалась. Формирование ее — это процесс, включающий в себя и переводы. Когда Пушкин, или Пастернак, или Маршак и другие переводили на русский — они влияли на русский язык. Когда Пастернак переводил «Гамлета» — он не что-то английское привносил, а нечто универсальное. Не то чтобы иврит нуждается в доказательствах своих возможностей — но правильный перевод раздвигает границы языка… Как-то так.